Как горят соборы

Пожар в соборе Парижской Богоматери, трагедия, которую мы все еще переживаем, поднял из глубин памяти другое.

Начало апреля 1997 г. Я на конференции в Турине, организованной фондом Аньели (корпорация ФИАТ). Конференция закончилась, и руководители Фонда, хорошие христиане, предложили нам прогулку по святыням Турина. И, конечно, первая из них — кафедральный собор во имя Иоанна Предтечи. Прекрасный ренессансный храм-базилика конца XV века (1491-1498 гг.). Внутри — благоговейная тишина. Утренние литургии закончились. Храм закрыт на уборку, но нас вводят в него. Чаша с водой у входа — традиция омовения при вхождении в святыню, сохраненная католиками. А глаза, скользнув по изысканной резьбе деревянного барочного убранства, по родовым гербам пьемонтских вельмож, устремляются к огромному изображению Синдона — плащаницы Христа, протянутой над главным алтарем. Это, конечно, копия. Сама плащаница всего четыре метра в длину. Она хранится свернутой в золотом, усыпанном драгоценными камнями ковчеге греческой, византийской работы. Вот она — в пуленепробиваемой стеклянной витрине в приделе слева от главного алтаря. А рядом — другие древние реликвии — мощи святых в хрустальных ковчегах, древние потиры и дискосы.

Мы рассматриваем убранство. Я иду рядом с моим только что обретенным (как оказалось, на всю оставшуюся жизнь) другом — Михаилом Соллогубом, внуком писателя Бориса Зайцева. Михаил Андреевич, профессор Парижского университета (Париж-10), руководитель лаборатории по экономике труда, родился и вырос в эмиграции. Он часть той, баснословной для меня России, которая спаслась от большевицкого кровавого погрома, составила славу мировой науки, искусства, литературы.

Михаил говорит с легким французским акцентом но на чистом русском языке. — «Пойдем сразу к НЕЙ, пока другие всё смотрят». И мы первыми подходим к стеклу, за которым золотая византийская рака с Синдоном Христа. Мощная до дрожи энергия течет в нас. Ученые спорят о подлинности плащаницы. Это наш долг и право — проверять и спорить. Но сердце, и что-то в его глубочайшей глубине ясно свидетельствует — это ТО.

О том, что пережил я в те минуты, писать не буду. Как всегда рядом с великой святыней наступает у меня какая-то тупость, которая, должно быть, и позволяет устранять свое «я» в предстоянии ей.
Миша только что потерял жену. Овдовел в 48 лет. Остались четверо детей. Ему особенно трудно.
Мы выходим вместе. Мир стал иным. По иному скользят машины, по иному высятся колонны римского войскового форума, да и солнце светит по иному…

Вскоре после посещения собора мы с Михаилом садимся на поезд и через Геную и Пизу едем во Флоренцию. Там нас ждет его старинная подруга, староста русской церкви — Анна Воронцова-Тури. Мы планируем переночевать у нее дома, а следующий день посвятить Флоренции. Но Анна встречает нас на пороге словам — собор горит. По телевизору прямая трансляция. Туринский Собор Иоанна Крестителя полыхает, как гончарная печь. Огонь вырывается из окон. Ведь вся отделка стен из дерева, высохшего за пол тысячелетия…

В это нельзя поверить. — Мы несколько часов назад были там, молились около стекла витрины, украдкой прижимались к нему лбами. Что с НЕЙ? Она уже горела в Гренобле в 16 веке. Тогда капли расплавленного серебра прожгли в ней дыры, но изображение уцелело. Неужели сейчас, именно в этот день 11 апреля, конец величайшей святыне, этому таинственному свидетельству, Пятому Евангелию, как называют его многие?

Но нет. Святыня вынесена из огня. Могучего роста пожарный, почти голый, с сожженными волосами и бровями, застенчиво, простосердечно и неловко отвечает на вопросы журналистов. — Да, все боялись обрушения сводов, боялись войти, но ведь нельзя же Его оставить лежать в этом море огня. В суете потерялся ключ от витрины. Быть может он — в полыхающей ризнице. А епископ с другим ключом только едет в город. Я пошел. Взял кузнечный молот, чтобы разбить витрину. Друзья поливали меня из брандспойтов. Дошел до витрины с ковчегом, но молот не мог одолеть непробиваемое стекло. Я молился, молился как мог. Молился и бил. И вдруг — стекло рухнуло. Бог дал мне попасть в ту точку кристаллизации, которая держит прочность».

Его руки обожжены раскаленным золотом ковчега, лицо опалено огнем, закопчено сажей. Он еще не чувствует боли. Этот простой туринский парень, спасший святыню…

Собор восстанавливали долго. Ковчег с Плащаницей увезли в дальний горный монастырь и привозят в собор раз в четверть века…

А через несколько дней страшный пожар сжег палатки совершающих хадж в Мекке. Погибли сотни людей.

В Турине, как говорят, произошло замыкание старой проводки, в Мекке — загорелся примус, на котором семья паломников готовила пищу.

  • «Близ Меня, как близ огня».

По телефону, я сбивчиво рассказывал жене Ольге о случившемся. Из новостей об этом она знала и, успокоившись немного, записала в свой карманный молитвослов «11.IV.97 г. В День поклонения Туринской плащанице — и в День спасения её из пламени. Москва-Турин». Этот молитвослов сейчас перед моими глазами. Весь изодрался…

А на следующий день мы с Михаилом смотрели Мазаччо в Санта Мария делла Нуово, бродили по набережным Арно… Он вспоминал свое свадебное путешествие во Флоренцию и я был с ним…

Андрей Зубов

Оставить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *